Пети жё Розанов
Mar. 17th, 2014 06:37 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
verbarium.
З. Гиппиус: "Между Сологубом и Розановым близости не было. Даже в расцвете розановских «воскресений», когда на Шпалерную ходили решительно все (вот уж без выбора-то!) — Сологуба я там не помню.
Но для коренной розановской интимности все были равны. И Розанов привязался к Сологубу.
— Что это, голубчик, что это вы сидите так, ни словечка ни с кем. Что это за декадентство. Смотрю на вас — и, право, нахожу, что вы не человек, а кирпич в сюртуке!
Случилось, что в это время все молчали. Сологуб тоже помолчал, затем произнес, монотонно, холодно и явственно:
— А я нахожу, что вы грубы.
Розанов осекся. Это он-то, ласковый, нежный, — груб! И, однако, была тут и правда какая-то; пожалуй, и груб.
Инцидент сейчас же смазали и замяли, а Розанов, конечно, не научился интимничать с выбором: интимность была у него природная, неизлечимая, особенная: и прелестная, и противная".
А ведь все очевидно как будто сразу. Розанов и Сологуб соотносились между собой как Передонов со своим творцом.
Большая неприятность встретить своего персонажа въяве, лицом к лицу. Поневоле отпрянешь.
Интересен здесь еще этот пассаж нашей "сатанессы" о "прелестной и противной" интимности Розанова. Думаю, в этой гнусной интимности главное обаяние Розанова. Что-то рассказывает о себе, якобы поледнеинтимное и гадкое, чем берет за душу филистера, а на дне-то там еще столько прятаемой от себя самого и читателя тины и ила. И якобы от этого наивного обнажения первичных признаков зла получается, что уж виден и весь человек.
Подпольный человек всегда прячется за перверсией, объявляет о себе "последнюю" низость, а там, глядишь, еще никакое не дно, а просто намыло какую-то спасительную подводную отмель. Копай дальше Василий Васильич. А так получаешься простой симулянт Фердыщенко с его невинным пети жё.
Поэтому у него столько пафосных эпигонов - пафосных не злом, а мелкой мостовой грязью: пети жё привлекает своей кажущейся доступностью, то есть, - бахвальством и самооправданием зла. До настоящего зла в себе еще надо доскрестись. Оно как необработанный самородок, который может быть переплавлен в драгоценность добра. Даже подпольному человеку Достоевского это не удалось. Кириллов уже ближе к идеалу настоящего зла, поэтому вызывает сострадание.
Истинное, природное зло стерильно, гомогенно, страдательно, безопорно, оно переживается носителем как призвание, как дар. На нем нельзя удобно расположиться в начищенных ботинках и кричать: "Сюда, сюда, ко мне, я нехороший! Сколько вы мне за это заплатите?" Как делают это наши сажатели комнатных цветов зла. Добро, переживаемое как зло, пожалуй такого зла я до сих пор не встречал. Только такое мне интересно.
З. Гиппиус: "Между Сологубом и Розановым близости не было. Даже в расцвете розановских «воскресений», когда на Шпалерную ходили решительно все (вот уж без выбора-то!) — Сологуба я там не помню.
Но для коренной розановской интимности все были равны. И Розанов привязался к Сологубу.
— Что это, голубчик, что это вы сидите так, ни словечка ни с кем. Что это за декадентство. Смотрю на вас — и, право, нахожу, что вы не человек, а кирпич в сюртуке!
Случилось, что в это время все молчали. Сологуб тоже помолчал, затем произнес, монотонно, холодно и явственно:
— А я нахожу, что вы грубы.
Розанов осекся. Это он-то, ласковый, нежный, — груб! И, однако, была тут и правда какая-то; пожалуй, и груб.
Инцидент сейчас же смазали и замяли, а Розанов, конечно, не научился интимничать с выбором: интимность была у него природная, неизлечимая, особенная: и прелестная, и противная".
А ведь все очевидно как будто сразу. Розанов и Сологуб соотносились между собой как Передонов со своим творцом.
Большая неприятность встретить своего персонажа въяве, лицом к лицу. Поневоле отпрянешь.
Интересен здесь еще этот пассаж нашей "сатанессы" о "прелестной и противной" интимности Розанова. Думаю, в этой гнусной интимности главное обаяние Розанова. Что-то рассказывает о себе, якобы поледнеинтимное и гадкое, чем берет за душу филистера, а на дне-то там еще столько прятаемой от себя самого и читателя тины и ила. И якобы от этого наивного обнажения первичных признаков зла получается, что уж виден и весь человек.
Подпольный человек всегда прячется за перверсией, объявляет о себе "последнюю" низость, а там, глядишь, еще никакое не дно, а просто намыло какую-то спасительную подводную отмель. Копай дальше Василий Васильич. А так получаешься простой симулянт Фердыщенко с его невинным пети жё.
Поэтому у него столько пафосных эпигонов - пафосных не злом, а мелкой мостовой грязью: пети жё привлекает своей кажущейся доступностью, то есть, - бахвальством и самооправданием зла. До настоящего зла в себе еще надо доскрестись. Оно как необработанный самородок, который может быть переплавлен в драгоценность добра. Даже подпольному человеку Достоевского это не удалось. Кириллов уже ближе к идеалу настоящего зла, поэтому вызывает сострадание.
Истинное, природное зло стерильно, гомогенно, страдательно, безопорно, оно переживается носителем как призвание, как дар. На нем нельзя удобно расположиться в начищенных ботинках и кричать: "Сюда, сюда, ко мне, я нехороший! Сколько вы мне за это заплатите?" Как делают это наши сажатели комнатных цветов зла. Добро, переживаемое как зло, пожалуй такого зла я до сих пор не встречал. Только такое мне интересно.
no subject
Date: 2014-03-17 05:15 pm (UTC)